Вот вторая (и последняя) часть
Полу Хьюсону , мальчику, который стал Боно, было 14, когда умерла его мать, внезапно и неожиданно , в сентябре 1974. Он рос со старшим братом Норманом и отцом Бобом, в семье, состоящей из мужчин, онемевших от горя и не способных делиться своими чувствами. Это годами было темой наших бесед . «Ты не станешь рок-звездой, если не был многого лишён – это становится всё очевиднее для меня», - признал однажды Боно в очередном бессвязном разговоре по трансатлантической телефонной линии посреди американского стадионного тура . «Если ты в здравом уме, тебе не нужны, чтобы чувствовать себя нормально, 70 тысяч человек каждый вечер, которые говорят, что любят тебя. Это грустно, на самом деле. Это Богосотворённая пустота. Она есть во всех, но в некоторых – чернее и обширнее. Когда тебя покинули, кого-то у тебя забрали, когда чувствуешь себя, как ребёнок, лишённый матери, эта пустота открывается. Не думаю, что её когда-нибудь можно заполнить. Можно попытаться заполнить со временем, живя полной жизнью, но когда всё вокруг затихает, всё равно слышишь шипение».
Для Боно открытие Богосотворённой пустоты стало определяющим моментом в его жизни, подтолкнув одновременно в двух направлениях: к эмоциональному убежищу рок-н-ролла и к спасению, обещанному глубокой верой в Создателя. Если бы во мне было что-то схожее с Богосотворённой пустотой, я думаю, это был бы утраченный Бог (Он, Она или Оно).
Меня воспитывали как богомольного католического мальчика, и моё постепенное отчуждение от утешений веры было долгим и мучительно болезненным процессом (подозреваю, для окружающих так же, как для меня ). В семилетнем возрасте я недолго служил алтарным мальчиком в местной церкви. Для меня алтарь был сценой, а прихожане – просто благодарной публикой, но моё позёрство во время службы и стягивание одеяла на себя, не встретило тёплого приёма у священника, он потихоньку отвёл меня в сторону после особенно мелодраматической раздачи причастных облаток и высказал предположение, что я, возможно, не подхожу для этой работы. (Как оказалось, он тоже – несколько месяцев спустя он сбежал с прихожанкой).
Моей вере предстояло пройти серьёзное испытание, когда мы переехали в Ирландию, всё ещё строго католическую страну, где церковь и государство были почти не разделены. В нежном десятилетнем возрасте я попал в лапы «Братьям Христовым», ордену тайных садистов, которые проводили политику вколачивания в детей страха божьего. Насилие считалось полезным времяпрепровождением для мальчиков. Разумеется, ученики начальной школы св. Финтана мало чем занимались, кроме драк, обычно под одобрительным надзором своих учителей. На переменах двор был бурлящей массой юных тел в различных борцовских захватах. Думаю, я провёл большую часть первого года в броске через спину.
Приуныв, родители решили вырвать всех своих детей из когтей различных религиозных орденов (Стеллу изо всех сил обучали монахини) и отдать нас в частную школу с не в меру либеральным уклоном. На свой лад это оказалось совсем не благоразумно. В Саттон-Парке было полно богатых детишек, которых никто не мог наказывать из страха, что их родители прекратят вносить деньги. Нечего и говорить, мне это было по душе.
В моей новой школе не было религиозного воспитания. Акты поклонения приберегались для уроков музыки, на которые учеников поощряли приносить свои пластинки. Наш учитель обычно ставил нам произведения Малера, которые мы слушали в тоскливом молчании, а потом наступала очередь кого-нибудь из класса встать и зарядить запись Элиса Купера или «Mott the Hoople», которые бурно обсуждались со всех сторон, пока учитель в отчаянии закатывал глаза.
Когда настала моя очередь приносить пластинку, у меня был не очень-то большой выбор. Я владел одним единственным синглом, хитом № 1 Терри Джека «Seasons in the Sun» («Счастливые времена»). Меня до сих пор приводит в смущение то, что самая первая купленная мной пластинка была чем-то настолько банальным. Хотел бы я заявить, как большинство рок-критиков, что полюбил «Velvet Underground» прежде, чем научился читать. Но что есть, то есть. В 1974 эта слезливая баллада об умирающем человеке, который прощается с теми, кого любил, взывала к трагическому позёру внутри меня. Теперь все вместе: «We had joy, we had fun, we had seasons in the sun…» (Мы были довольны, мы были веселы, у нас были счастливые времена).
К моему ужасу, юная богема Саттон-Парка совсем не оценила мой выбор, некоторые громко стонали, а другие подпевали хору дурными голосами. Мой учитель похвалил мелодию песни и лаконичность повествования, отчего одноклассники стали глумиться ещё сильнее. Я почувствовал, что щёки у меня пылают от унижения, когда он решил поставить вторую сторону, сентиментальную кантри-песню о старушке, которой нечем было кормить своего пса, потому что у неё в буфете не осталось костей. Я вдруг столкнулся с крайней пошлостью своих музыкальных вкусов. Терри Джек даже грим не носил, мама дорогая! Мне уже стукнуло 13, и моей некрутизне не было никаких оправданий. Оказавшись дома, я воззрился на 7 дюймов чёрного винила с чувством глубокого стыда. Стелла, которая всегда терпеть не могла эту песню, в конце концов развеяла мою печаль. Она взяла пластинку у меня из рук и провела по поверхности пилкой для ногтей, оставив здоровенную царапину, потом невозмутимо положила её в бумажный конверт и отдала мне. «Вот», - сказала она, уверенно поставив точку. Я даже не возражал. Я просто вернул поцарапанную пластинку на полку с тем, чтобы никогда больше не слушать.
В качестве бонуса) - http://mysteriousways-mysteriousdistanc ... -kill.html - небольшое интервью с МакКормиком по поводу "Killing Bono" от 16 марта. Там есть и о Бене пара слов. МакКормик говорит, какой тот изумительный
, но почему-то произносит странную фразу о том, что Бен станет удивительным открытием для публики. Мы так уже давно удивляемся 
.
- мало того, что дата мировой премьеры пока не объявлена, так ещё и у наших прокатчиков с британскими фильмами всё как-то сложно. Новый фильм Оливера Паркера "St. Trinians 2", например, вышел уже 3 с лишним месяца назад, а о российской премьере так ничего и не слышно.
